О Монастыре

Беседы в Троице-Сергиевой Лавре. Архимандрит Никита.

Старенький архимандрит Никита прогуливался по тропинке рядом с академическим садом и в слух для себя читал молитвы. Когда я подошел поближе, то расслышал: «Господа пойте и превозносите во вся веки…»

– Христос Воскресе, батюшка!

Я представился и спросил разрешения на вопрос. Батюшка очень просто и скромно кивнул, смотря куда-то вдаль. Я сказал, что хочу побольше узнать о монашестве от старшего поколения насельников Троице-Сергиевой Лавры.

– Вот, отче, читаю вроде бы много, но хотелось бы от живых отцов услышать слово. У вас опыт, вы много лет здесь живете.

Батюшка отвечал:

– Да вот я – что? Я-то неграмотный. Видишь в чем дело… Так получилось, я всё сам по крупицам собирал. У нас в семье неразбериха была полная. Коллективизация это, понимаешь… Отбирали всё, голод, гонения, так всё перемешано было, ужас! Не поймёшь, где черное, где белое…

Отец Никита поднял голову и посмотрел на верхушки деревьев: сначала влево, потом вправо. 

– Куда? Чего? Как? Такое было, вот... Я пришел в монастырь в сорок восьмом году. Два года гоняли меня по всяким послушаниям: то одно, то другое. Монахи – это ведь солдаты, и мы, как солдаты, служили. Солдат идет в бой, ему скажут: туда, он слушается, скажут: сюда, он слушается. Бросят в бой – идет.

Во время войны я работал, коров пас, мне тогда одиннадцать лет было. Всё на фронт шло. Мы в деревне что попало ели, нам вообще ничего не давали. Идешь, погрызешь кору, травку, листочек с дерева сорвешь – ешь.

С этими словами батюшка посмотрел на листья росшего рядом с нами дерева и задумался.

– А картошку хоть вы ели?

– Да какое там… ну дадут одну.

Старец рукой изобразил колечко размером со сливу.

– Одну на день. Ой, голодно было… В Лавре ведь раньше только за проходной монахи жили, а здесь везде жили мирские. Они тут веселились, пели, плясали, шумели, на гармошке играли, пьянствовали. Монахи жили как попало, спали то в коридоре, то еще где. Нам места не хватало. Меня то в одно место селили, то в другое, на полу часто спал, в разных комнатушках.

Иногда мы, монахи, на вокзале ночевали. Потом постепенно мы начали выкупать кельи, обменивать квартиры на кельи. Платили в два раза больше – лишь бы выкупить комнатку. Так одну за другой выкупили всю Лавру.

Я малограмотный. Ты о монашестве лучше спроси вот у отца Лаврентия, он сейчас операцию перенес, на поправку идет, так он очень образованный, с ним много узнаешь, а я так….  Я в школе два класса учился. В Лавре кроме меня еще один неграмотный был, отец Афанасий – он в две тысячи втором году умер. Ты поговори с начитанными, а не со мной: мне тогда читать некогда было. Спать было некогда: в четыре подъем, по девятнадцать часов работали. Я только два года пожил здесь, потом меня в Патриархию взяли, там помогать надо было. Я при Алексии I был там, при Пимене и при Алексии II одиннадцать лет и 6 месяцев. И вот девять лет как вернулся в Лавру и здесь живу.  Теперь наверстываю.

Батюшка держал в руках молитвослов с закладкой вечерних молитвах.

– Радуюсь, что Господь дает время на покаяние, еще продлевает жизнь. Вот молитвы не спеша тут читаю, чтобы до сердца дошли, чтобы душу свою напитать, вот. Хочу вникнуть в эти молитвы, я ведь неграмотный. А бежишь, бывало, и думаешь: как-то ведь надо сохранять в этой суете монашеский дух. И только на Господа уповаешь.

Отец Никита поднял к небу взор и не изобразил, а по-настоящему произнес молитвы:

– «Господи, сохрани! Господи, помилуй меня, убереги, не дай погибнуть. Матерь Божия, заступи, помоги! Ангел Хранитель, помоги!» А ведь меня не спрашивали, ученый я или нет, когда архимандритом делали. Сказали: «Он у нас давно, уже много лет, его надо архимандритом сделать». А я службу-то не знаю, как следует. Ну, простую там могу служить, а сложную (постовую, например, или праздничную) – это уже ой как сложно: там надо столько знать. Но они уже знают, что мне сложные нельзя; на простые ставят или подсказывают во время службы. А я не знаю, как служить, я только Богу молюсь.

 Старец положил руку на сердце и возвел глаза к небу:

– Господи, помилуй меня грешного, Господи! И всё так молюсь своими словами, как могу.

Надо сейчас напитывать душу, читать. Вот Антония Великого, Макария, все патерики древние: Валаамские, Псково-Печерские, наш – Троицкий. Да… это очень помогает: душу поставит как надо. Надо горение иметь, ревность духовную, пламенную. Пост в среду и пятницу не послаблять, всякие снадобья поменьше.

Так надо жить чтобы по-монашески.  Надо сейчас честность иметь, веру. Главное, веру большую такую, горение духовное. Какую ревность огненную имели те древние отцы IV, V века! У них ведь не было писаний, как у нас, у них были Евангелия, их много переписывали, и читая их, они вдохновлялись на монашеский подвиг, на мученичество. Представляешь, какие были пустынники! Вон там один и там другой.

С этими словами батюшка посмотрел то в одну, то в другую сторону Лавры, освещенной вечерним светом, и словно мысленно перенесся в древние времена раннего египетского монашества. Глядя на него, и мне представилось, что где-то там за ветками елей у академии вполне могли бы стоять столпы отшельников.

Маленький и худенький, как ребенок, ростом ниже меня на голову, старенький дедушка 78 лет говорил о духовной брани со страстями. Он нахмурился, сделался особенно серьезным, потряс перед собой сжатыми кулаками, как будто держа кого-то, показывая, всем своим существом, что необходима борьба с невидимой злой силой.

– Мы, монахи, – воины, как солдаты на войне. Нельзя нам и пустословить. А то – соберутся в круг и говорят, говорят, говорят сколько времени, а о чём говорят-то? Потом подумают, о чём говорили: а вроде ничего важного и не сказали. А Господь за каждое слово спросит, как в Евангелии – за каждое праздное слово дадим отчет. Ну, помоги Господи, брат.

Солнце уже село, и при сумеречном свете читать молитвослов батюшке стало темно. Тогда смиренный старец облокотился на решетку железного забора. Отец Никита молился и смотрел в сторону Троицкого собора – туда, где находилась когда-то келья великого угодника Божьего преподобного Сергия Радонежского. Вот они, подвижники, продолжатели традиции преподобного игумена земли русской. Батюшка стар летами, но ревностью. Стоя возле него, я почувствовал, что передо мной полный сил молодой готовый к бою мужественный воин.

Я помедлил отходить, полюбовался на старца и с пасхальной радостью отправился к себе, держа в памяти всё услышанное.