Благотворительный фонд «Фонд возрождения Старицкого Свято-Успенского монастыря» → О Монастыре / От первого лица или Келейные размышления / Беседы с монахом // версия для печати

24/10/18 |
«Ласточёнок»

«Ласточёнок»


Завершался тяжелый знойный день. Солнце садилось и освещало вершину старицких холмов, их яркую сочную зелень, зеленый монастырский газон, сосны и храмы. Прогуливаясь под монастырской стеной, я остановился и залюбовался тем, как смиренно и тихо течет река наша Волга-Матушка здесь между высокими усталыми холмами берегами, как отражается в воде небо синее. Закатный свет красиво падал на купол и белый шатер древнерусского белокаменного собора, на его кокошники и золотую маковку. Одна половина шатра окрасилась в розовый цвет, а другая погрузилась в нежно-фиолетовую тень. За этим белым шатром плавный, как волна, изогнулся хребет изумрудного вала старинного городища, на котором когда-то возвышался княжеский кремль. Свет падал и на звонницу и закомары и белый резной камень Успенского собора. Красный солнечный свет звенел на кронах сосен, играл в куполах и скользил по лугу празднично-мажорным аккордом просвечивая зеленые листья берез.

И вся эта красота озвучивалась многоголосным щебетом и пением различных птиц всей монастырской округи. Дятел щелкал по стволу засыхающей лиственницы, чирикали воробьи в яблоневом саду, стрекотали в свои маленькие мексиканские погремушки тысячи кузнечиков, радостно пищали хоры беззаботных ласточек, разрезая небесные просторы, квохтали в кустарниках дрозды, подзывая своих птенцов, соловей как солист старался, выводил песенку для своей возлюбленной, посвистывал свою неповторимую и удивительную чистейшей чистоты и строя тонкую мелодию – всё сливалось в неописуемую симфонию русского летнего вечера.

Вскоре я начал понимать, что происходит что-то особенное, что-то такое, что бывает не каждый вечер. Пронзительный птичий гомон, непривычный и на редкость взволнованный писк ласточек требовательно призывал к себе внимание. Вокруг куполов главных храмов стаи ласточек словно устроили марафон и накручивали в воздухе круги с необычайным беспокойством. То они кружили вокруг звонницы, то, разгоняясь на большой скорости, обгоняли друг друга, как конькобежцы, растопыривая свои полукруглые крылатые плечики, словно силясь во что бы то ни стало стать где-то первыми. Вихрем птицы взвивались в небо и заходили на новые круги вокруг маковок монастырских храмов, стремительным полетом своей стаи рисуя в воздухе восьмерки. Они облетали купол Введенского собора – кругами, кругами, кругами, как будто играя в какую-то свою птичью игру, и без конца пищали, пищали и чирикали всеми своими клювиками.

Меня это заинтересовало: «Что это у ласточек сегодня будто праздник какой-то? Свадьба что ли ласточкина? Что они так носятся друг за другом, как истребители на параде?»

Конечно, выводок ласточек этим теплым летом получился большой. Еще с ранней весны все карнизы наших белокаменных храмов трудолюбивыми и самоотверженными острокрылыми матерями были застроены круглыми серыми балкончиками, земляными гнездышками с норками, искусно свитыми из прошлогодней соломы и прибрежной нежной земли, склеенными для прочности ласточкиной слюной. В небе в эти дни среди изящных длиннокрылых стройных черных ласточек появилось много мелких пузатых пташек – это их недавно вылупившиеся оперившиеся птенцы. Они, как мухи, неуклюже и невпопад сновали в воздухе туда-сюда, роились, пыжились и пытались поспевать за взрослыми птицами.

Я спустился с пригорка монастырского сада, прошел мимо беседки и вдруг увидел посреди брусчатки маленькую черную птичку. Птичка, покачиваясь, еле держа свою трясущуюся головёшку, прыгала, как лягушка, и не могла взлететь. Жалостливо было смотреть на нее. Птичка делала прыжок и падала, то распластываясь маленькими крылышками, то придерживалась ими о скользкие круглые камни.

Издали я не мог понять, что это за птичка, и подумал, что воробей. Но тут же, как только я это подумал, три любопытных воробья слетели с ветки яблони и стали подкрадываться к черной пташке. Тогда стало видно, что она намного меньше воробьев. Один воробушек остался поодаль, другой припрыгал поближе и уставился на птенца. Я испугался и подумал, что воробей сейчас клюнет птенца, но тот с любопытством смотрел на неизвестного, клювом к клюву, как бы спрашивая: «Ты чей? Наш, или не нашего племени?» Когда воробьи убедились, что вызов ложный и это не их сородич, дали друг другу отмашку и возвратились на яблоню.

Детеныш снова остался один. Вновь стая ласточек низко промчалась надо мной, словно преграждая мне путь, отпугивая от детеныша, пища десятками своих свирелей. Теперь стало ясно, что это был черный уже оперившийся, но не сумевший взлететь птенчик ласточки – ласточёнок. Может, он откуда-то выпал и оказался далеко от гнезда. А может, приземлившись на выпуклые гладкие булыжники, потерял возможность оттолкнуться.

Птенчик сидел настолько заметно, посреди белокаменной брусчатки, что через минуту-другую неминуемо стал бы добычей лохматого хитрого монастырского кота-пройдохи, и я решил подобрать его. Птенчик не убегал, он прижался бочком к булыжникам и обреченно смотрел на меня, как на свою смерть. От страха он прищурился, видимо представляя, что пришел его последний час.

Я взял его в кулак, погладил и понес на полянку, подальше от кота. По пути птенчик попробовал выкарабкаться, но вскоре успокоился. А когда я стал спихивать его с руки, чтобы посадить на траву, он уцепился мне в ладонь с такой крепостью, что отцепить его стало невозможно. Я попытался снова стряхнуть птенца, но он крепко держался за руку, выпрямившись и оглядевшись по сторонам, смотрел на меня, будто бы уже облюбовал мою ладонь как гнездо – прочное и теплое. Я снова попытался стащить ласточёнка с ладони, но он требовательно и уже капризно смотрел на меня, словно давая понять: «Это мой новый дом, теперь я с него не уйду, и как ты еще смеешь меня выгонять».

«Ну, что ж, видимо, придется нести тебя к себе в келью» – подумал я. Теперь, не придерживая, я нес его в монастырь. Ласточёнок сидел на ладони, держась за палец, не спрыгивал и деловито вертел головой, рассматривая всё кругом, покачиваясь, как путешественник, важный шах, оседлавший верблюда.

В келии я его посадил на кровать и вспомнил, что у меня есть черничный пирог. Я читал, что эти маленькие птички должны любить ягодки. Но он есть не стал. Тогда я наполнил беличью кисточку водой и сунул ему в клюв. Пить он тоже отказался, сколько я ни пытался его напоить. И тут птенчик начал словно засыпать. Я вспомнил, что именно так ведут себя птички перед смертью. Видимо природа распорядилась по-своему, и мне не изменить этот закон. Птичка, видимо, больна, потому и оказалась посреди брусчатки. Я понес ласточёнка умирать на полянку в монастырский огород – туда, где растет старинный вековой дуб и стоит беседка, покрытая мягким зеленым мхом. Там кот тоже редко бывает, и я подумал, что птенчик спокойнее сможет дожить здесь и умереть своей смертью. Пока я нес птенца в кулаке, всю дорогу чувствовал, как колотилось его маленькое сердечко.

Дойдя до сада, я стал сажать ласточёнка в траву, а он опять не спихивался с ладони, уцепился пуще прежнего, ожил, приободрился, открыл широко глазки и уставился на меня, да еще что-то пискнул, как будто что-то мне сказал. Затем он огляделся вокруг и задумался. Конечно, стоял такой тихий вечер: думаю, что и он оценил его красоту.

Закатный свет еще краснее осветил вершину холма. Солнце совсем приблизилось к линии горизонта, рябь реки разделилась на разноцветные полосы, отражая небо, холм и облака, а ласточки снова закружили над нашими головами. Наконец, я оставил малыша в траве и собрался уходить, оглянулся и увидел, что крылья ласточёнка распластались по траве, а лапки были настолько коротки, что оттолкнуться от земли ими он не смог бы при всём своем желании. Сколько я ни искал самую низкую травку, везде ласточёнок утопал в траве: настолько маленьким он был.

Тогда я решил проверить, умеет ли он размахивать крылышками. Вцепившись в палец, мой ласточёнок распрямил крылья и стал ими уверенно тормошить, всё лучше и лучше размахивать так быстро и проворно, что вскоре смог пролететь несколько шагов, но приземлился в гущу высокой травы. Меня это удивило: я понял, что ласточёнок в сущности уже умел летать, но по какой-то причине испытывал затруднения при взлетах.

В третий раз я приподнял его и осторожно опустил руку. Ласточёнок пролетел еще несколько шагов и опять запутался в листьях осоки. Мне стало совестно, что я мучаю птичку перед смертью и, может быть, всё это напрасно и неправильно, ведь я ничего не понимаю в птицах. И решил я, что ничего не получится у меня в этот вечер и надо поместить ласточёнка на крышу веранды, где, сидя на мягком мхе, в безопасности от кота, он провел бы свои последние часы.

Я подошел к монастырской беседке, подкинул ласточёнка над самой ее крышей, и вдруг произошло чудо! Произошло то, что в тот момент я себе не мог представить. Ласточёнок не был тяжел и неуклюж, он быстро и умело порхал над крышей и не собирался на нее садиться. Задержавшись на мгновение в воздухе, подобно бабочке или легкой птичке колибри, ласточёнок словно рассмотрел крышу беседки и сообразил, что здесь он свой вечер проводить точно не будет, есть у него дом – гнездышко, где ждет его мама, волнуется о нём вся ласточкина родня.

Ласточёнок пулей помчался, домой, как птица, много летавшая и не знающая болезни. Он стрелой летел в сторону храма Введения Божией Матери, туда, где расположились под карнизами целой птичьей улицей круглые землистые балкончики-гнёзда ласточек. От удивления и неожиданности я в восторге стоял и смотрел на быстро удаляющуюся в небо черную точку, и, наконец, собравшись с мыслями, перекрестил воздух, благословил своего ласточёнка, не попрощавшись улетавшего вдаль, навстречу красно-золотому закату: «Лети ласточёнок, храни тебя Бог».

Я постоял еще немного, на душе было радостно, что нынешний день завершился на такой веселой жизнеутверждающей ноте, подающей надежды на лучшее, на возможность чуда в нашей жизни. Где-то далеко, за монастырским корпусом слышны были звуки ласточек, зазывавших домой не в меру загулявшихся птенцов. Птичий переполох утихал, природа готовилась к теплой летней ночи, спокойной ночи. Дети вернулись домой с прогулок. Всем пора было спать. Солнце село, и серый сумрак спустился на холмы.

Возвращаясь в келию, я думал: «Где сейчас мой ласточёнок? Может быть, он сейчас уже в гнездышке с мамой. Дай-то Бог». Я приблизился к своему братскому корпусу и только собрался открыть дверь, как вдруг увидел перед собой низко летевшую взрослую большую длиннокрылую ласточку. Она, издавая громкий писк, низко промчалась рядом с моей головой, так близко, что я успел рассмотреть белую полоску на ее шее.  Ласточки очень красивые птицы, они напоминают детство и сказку про Дюймовочку. Ласточки – это крылатые вестники благих перемен.

В своей жизни каждый из нас в разные периоды бывает вот таким же беспомощным ласточёнком, и все мы, а особенно в детстве, нуждаемся в поддержке, в помощи, чтобы кто-то заботливый вовремя приподнял нас выше. 

Адрес страницы в интернете http://fondumstar.ru/monastir/uroki_veri/besedi/5
дата печати 2018/12/14 12:55:50.407 GMT+3