О Монастыре

Отец Вениамин – монах не нашего времени

Сегодня ночью плохо спалось, всю ночь что-то взрывалось под окном. Я вертелся на своей койке с боку на бок и перебирал в уме, какой же сегодня может быть праздник, что люди всю ночь пускают фейерверки. Смотрю на часы: два ночи, смотрю опять – три часа, а взрывы всё хлопают и хлопают за окном, и так близко, как будто в монастыре. Лежу и думаю: «Какие всё-таки бессовестные эти люди, как им не стыдно – праздновать что-то в такой тихой ночи и пускать фейерверки, когда весь город спит!» Лежу дальше и не могу понять: «Как так долго можно взрывать больше часа?»

Наутро оказалось, что рядом со стеной монастыря горел заброшенный старый дом и взрывался шифер. Это старая двухэтажная руина выгорела, и крыша на ней рухнула. Так можно сгореть в собственном учреждении, и никто не разбудит. Один отец Вениамин только вышел из своей колокольни на улицу и понял, что происходит. Утром батюшка мне сказал: «Вот я что хочу сказать. Это неспроста происходит: и во Франции там храм сгорел-то, и у нас тут рядом с монастырем. Это = знамение Божие, это что-то Господь нам указывает. Это, батюшка, неспроста: нам знак». Я отвечаю: «Это вы верно говорите, отец Вениамин – чтобы мы тоже были готовы, что там храм сгорел и у нас тоже всё может произойти».

Иеромонах Вениамин напоминает мне монаха как будто не из нашего времени, а века из девятнадцатого, с какого-нибудь Валаамского скита. За трапезой ничего не ест. Садится в клобуке, надвинув его на глаза, и, склонив голову, дремлет. Иногда он берет руками какую-нибудь рыбину или картошину: разломит, укусит пару раз и положит на тарелку. Иногда батюшка ходит босиком – осенью или ранней весной. У меня ноги в ботинках мерзнут, а он ходит спокойно. Я его спрашиваю: «Как ты, отче не мёрзнешь?» А он говорит: «Да я привык, двадцать лет на стройке работали мы в таких условиях у-у-у-у-у.... В любых условиях работали: и под дождем, и в мороз. Так-то я уже нормально холод переношу».

Одно время появился у него сотовый телефон, и стали ему названивать. Он подумал-подумал, что телефон нарушает его монастырское безмолвие, ритм работы и уединенных размышлений, взял, да и просто выкинул его. Сколько ни пытались впоследствии заставить его ходить с телефоном, никак он не соглашался. Речь у него затруднена и сбивчива, плохо выговаривает окончания и сложные фразы, но от этого его речь приобретает забавный неповторимый стиль. Он не специально уже напридумывал много своеобразных и смешных выражений. То скажет: «Надо бы показаться ГОРЛОУХОНОСУ», или: «Вот люди, конечно, хорошо, что идут в наш монастырь. Но жалко только, что как-то всё они воспринимают поверхностно – как всё равно, что в парк КУЛЬТУРОДЫХА».

Отец Вениамин – монах из простых. В семинарии не учился и в школе мало классов окончил, но я люблю прислушиваться к его интересным и неожиданным высказываниям. Иногда они похожи на откровения юродивых, когда в незамысловатых словах, без особой риторики приоткрываются важные вещи. Иногда бывают минуты, когда мы пересекаемся на монастырской территории и можем немного поговорить. Бывает, что отец Вениамин скажет, что ему приснился необычный сон. Я слушаю внимательно, потому что и смешно это, и, бывает, имеется здесь какой-то прикровенный смысл.

Раз говорит: «Странное что-то получается. Вот приснился мне сегодня патриарх Иов во всём патриаршем облачении. Стоит и смотрит на меня: грозно так, сурово. Как будто недоволен чем-то. Может, нам изменения какие-то готовятся, может, мы провинились в чём-то?»

А недавно встретились, и сказал: «Приснилось мне, что мы все, отцы, собрались и совершаем богослужение, и почему-то в деревне Глебово, на подворье. Я думаю: «Почему это мы в Глебово, если монастырю этот скит не принадлежит, причём тут он?»

В тот же день я узнал о новых указах митрополита о том, что к нашему монастырю приписано подворье в Глебово.

Всё время отец Вениамин что-то делает. Руки у него напоминают руки кузнеца: все в венах, жилах и шрамах. Мне кажется, что гвозди забивать он может одними только ладошками без молотка. Никогда не могу увидеть его без работы. То он метет листья, то чистит снег, то обходит монастырь кругами и смотрит, где какие неполадки, где трещины появились, где кирпич вывалился. Даже если просто стоит и смотрит куда-то, подойду к нему, а он говорит: «Слушай, смотри: у нас труба водоотводная под карнизом храма отошла от стены, и дождь, когда идет, значит, заливает стену. Вот почему плесень в подвале появилась».

Я его спрашивал: «Как ты отче не устаешь целый день работать?» А он отвечал: «Не могу без работы сидеть. Мне аж плохо становится».

Особенно любят его старушки. Он подолгу сидит на лавочке, слушает их скорби и жизненные затруднении и дает советы. Действительно, утешает, ободряет и поддерживает очень многих. От него не услышишь цитаты, например, чтобы он сказал: «Преподобный Иоанн Кассиан пишет в своих писаниях так-то и так-то». Но всё, что он говорит, звучит естественно и исходит не из начитанности, а из жизненного опыта.

Иногда я громко говорю в храме проповедь и, возвращаясь в алтарь, спрашиваю батюшку Вениамина: «Ну как – проповедь я сказал? Нормально?» Батюшка отвечает: «Ничего, ничего, так, нормально сказал, молодец, это надо, надо, такие у тебя словообороты там, и так доходчиво, главное». «А вы заметили, что я вставил сегодня два современных слова, или незаметно было?». «Да-да, я обратил внимание, ничего так. Ну это тоже надо так – чтобы понятнее что ли было...»